Daegred (lissaen) wrote in france1940_1944,
Daegred
lissaen
france1940_1944

Categories:

Ненаписанный дневник Эстель Клеман, 1940-1944 гг, Шуа, Франция

И пойду к царю, хотя это против закона, и если погибнуть - погибну.
Книга Эсфирь, 4:16
(с)надпись на стене тюрьмы города Шуа


Здравствуй, дневник, который я никогда не напишу.
Мы с сестрой купили тетрадь, чтобы писать в ней, да так и не открыли - сначала закрутили дела и работа, а потом уже не взяли с собой в Испанию, да так и забыли. Рядом с тетрадью остались мой Шекспир (то есть библиотечный, конечно, но...), духи и безделушки. Моим дневников стали стены тюрьмы и память людей.

Весна сорокового года могла бы быть обычной весной - Жорж Клоарек раздает гвоздики, дома едва не подгорает маковый пирог (бабушкин рецепт! впервые я делала сама, без матушки, матушка едва успевает вернуться из Прованса с гостинцами), мсье Вейль призывает от дома к работе и праздник - праздник! закон завещал праздновать! не работать! - практически сорван. Радио хрипит, но выдает новости. Экстренный выпуск верстается в минуты. Немцы перешли границу Бельгии. Немцы перешли границу Франции. Париж сдан. Лион сдан - Господи, спасибо тебе, отец успел вернуться перед самым началом войны. Маршал Петен пожал руку Гитлеру (как я узнала на следующий день, в тот раз я лично - я, Эстель Клеман! - сделала опечатку в новом номере, вписав в него Гилтер вместо настоящей фамилии бошевского фюрера). Маршал Петен объявлен правителем Франции, ее "не отцом, но вождем". Двери редакции закрываются на ночь, идите спать.
Нет, конечно, не спать - увидеть на улице Француазу, Андре, Колетт и Изабелль. Жаль, нет времени переодеться, жаль нет возможности накраситься, но если Изабелль предложила пойти послушать джаз - я не могу отказать. Быть рядом с ней, просто пытаться поймать ее взгляд, сложить юбку выше колен - она слишком длинная, мне даже стыдно, хотя никто ничего не сказал. И жутко краснеть, когда от друзей я вынуждена вернуться домой по требованию матери.
Скоро рассвет. Поют птицы. Тогда все еще было хорошо, мой несуществующий дневник, тогда худшим в моей жизни был нагоняй от мсье Вейля, сорвавшиеся танцы и возвращение домой ночью.

В сорок первом я узнала, что мсье Вейль ни о чем не подозревал - вышел первый указ, регистрация... но ни я, ни он, никто из моей семьи под указ не подпадали. Кроме матушки, но она бы не пошла. Впрочем, это было не важно – и вот уже я листаю «Сон в летнюю ночь», с ногами забравшись на тюремную койку, и царапаю грифелем на стене строчки из Мегилат Эстер. Сначала так и подписала, потом спохватилась, густо зачеркала и подписала на чистом французском «Книга Эсфири». Так странно. В кабинете мсье Карпа отец, сжимающий справку от мсье Бибо, но на самом деле Карпу все равно. Ему важнее мнение немецком мадмуазель – та меряет меня будто собаку (интересно, кто я – борзая или болонка?) и шлепает свое решение. Очевидное, конечно, для нее и, пожалуй, для всех, но мне не важно. Мсье Карп оскорбляет отца, оскорбляет мать и оскорбляет меня – и только близость первого заставляет меня прикусить язык от резких слов о том, какое ему дело и как он смеет. Вымещаю свою злость на стенах, а боль – в сухих рыданиях в плечо Франсуазе Бибо. Мэр Клоарек оказывается лучше, чем мне казалось, он порицает мсье Карпа за презрение слову закона. При нем мсье Бибо записывает нас как «предположительно внуков еврейской бабушки». Предлагает как-то выправить документы мне и Мирей, что мы мол приемные. Это отвратительно, но отец, кажется, задумался. Почти так же, как еще тогда, весной, они с матерью предлагали мне выправить имя – на что-нибудь более нейтральное, вроде Элен, например. Нет. Никогда. Мне дали имя в честь бабушки. Бабушке – в честь кого-то еще из предков. Той, первой – в честь царицы.
Солнечный полдень прекрасен. В кафе играет вальс – мсье Вейль приглашает меня на танец, и мы кружимся по залу, прошедшие через одно и тоже унижение, соединенные им по какой-то дурацкой прихоти судьбы. Он скоро лишиться своей газеты, отец и мать – нашего дома. Матушка нервничает, они с отцом собирают средства – с молотка идут бабушкины драгоценности – собирают припасы. За нами приходит брат мэра, Жорж Клоарек, и как бы мы с Мирей не хотели уходить – уходим к перевалу. У самой тропы в горы нас встречает мадмуазель Эсперанса с завода и с ней малышка Бланка, подрабатывающая в газете. Со стороны города – вокзала! – ветер доносит звуки немецкого марша. В моей сумке – менора, которую когда-то передала нам бабушка, и мое ожерелье. Самое ценное, что нам может понадобиться по ту сторону гор. Эсперанаса передает нам с Мирей Бланку – выведите ее, сохраните! – и мы обещаем хранить, обнимая ее за плечи. По ту сторону гор – солнце. По ту сторону гор мы никому не нужны, мы чужие, мы никто. Беженцы. Продаю ожерелье – целых пять сотен франков! – и золотые побрякушки, которые привыкла носить. С некоторым трудом выходим на одну из здешних, испанских, общин – все-таки свои, пусть и чужие – и даже обживаемся…
Это всего лишь несколько месяцев томительного ожидания и поиска новостей. Бабушка и дедушка депортированы в Дранси. С ними – Натанаэль и Эли. Уговариваю Мирей остаться с Бланкой, нельзя возвращаться вместе, нельзя нельзя нельзя. Не выходит, но ночью, когда сестра спит, пишу ей письмо и ухожу с проводником одна. По эту сторону кто-то должен ждать нас, должен искать, должен помнить, должен зажигать огонь над дверью нашего дома. Кто-то – не вини меня, сестра! – это ты. Я уношу с собой письмо для твоего Грегуара Оленеффа – твоего Лоэнгрина – и боль в сердце. Я оставляю тебе менору и средств. Ты – ниточка к семье Клеман. Ты ее столп, моя Мирьям, вспомни каждую из тех, кто носил это имя, вспомни!

В Шуа образца сорок второго года пустые улицы. Попрощавшись с проводником, встречаю мадмуазель Ларивьер – и первая, о ком она спрашивает, оказывается Мирей. Единственная – кроме семьи – кто потом знает правду. Величайший мой грех – ложь. Заповеди говорят «не лги», но я лгу каждому, я сама предлагаю эту ложь – «смотри, отец, я скажу, что мы собирались бежать, но Мирей погибла, и я вернулась. Мне поверят, я бы не оставила ее живой, я бы не испугалась» - и все соглашаются. Только мадмуазель Ларивьер я успеваю сказать правду – раньше, чем придумаю ложь. В моем кармане письмо для Грегуара Оленеффа, но я так и не передаю его. Роза остается лежать дома. Каждая следующая новость по радио хуже предыдущей – отправка на работы в Германию (…. «незамужние девушки от 20 до 35 лет» и это уточнение про иные категории граждан – что, опять мы, да?), ссора с братом (он отказывается уходить!), болезнь матери… Я совсем не вижу никого из друзей. В моем городе сгущаются сумерки, но этот город все еще мой. Мсье Вейль уверяет, что все закончится и не может быть хуже, надо только переждать. Я надеюсь не отправиться на работы – и готовлюсь к этому. Мсье Бибо предлагает выйти замуж за кого-то из тех, кто на фронте или пропал, мало ли – но я отказываюсь, мне не поверят, начнут проверять. Они же уже запретили браки между… французами и такими как я, да? Значит, в этом городе только один человек, за которого я могла бы выйти замуж, и о котором я точно это знаю. Решусь ли я подойти и просить? Я не хочу уезжать, я хочу вывести Габриэля, маму и папу отсюда – туда, где сестра ждет за перевалом. Я хочу сохранить мою семью.
Я решаюсь. Он просит время – и идет звать замуж мадмуазель Атена. Я слышу его слова через улицу – и только окрик позволяет не убежать на другую сторону Шуа, громко хлопнув калиткой. Почему всегда – всегда! – когда речь идет о моем браке, как бы я его не хотела, в это влезает мадмуазель Атена?! Она хорошенькая, у нее чудесные платья, и быть может мы могли бы быть подругами, но… сначала Ренар, мой дорогой друг Ренар, теперь мсье Вейль. Но и ему мадмуазель Атена отказала, а меня ждет очередь в мэрию к господину Бибо – за бумагой, которую я мечтаю никогда не увидеть и обязательно разорвать после… всего этого. Мадмуазель Атена обнимает нас и тепло поздравляет, я теряю слова и не знаю, как смотреть ей в глаза. Мне боль и страшно. Одновременно по радио объявляют очередной приказ – «делать покупки в магазинах строго с 14:00 до 15:00», запрет на появление в сколь либо приличных местах, запрет покидать дома ночью. И пометка в паспорте. Мы заперты в собственном городе. Мы просто… заперты.
В нашем свидетельстве о браке свидетель с моей стороны – мсье Клоарек, с его – мадмуазель Атена. Мы оба оставляем свои фамилии. Я теперь мадам Клеман или мадам Вейль? После заполнения бумаг я подаю мсье Бибо паспорта – пометка, помните, новый указ. Мсье Клоарек вещает о важности католичества, «обязательно венчайтесь!», и о том, как Великая Франция хочет изгнать евреев из власти, а боши – из рода человеческого. Беззвучно шепчу молитву. Изгоняйте, мсье мэр, изгоняйте, делайте уже что хотите, дайте мне выжить, а моей семье – жить.

Сорок третий. Осень. Время осмысления, время раскаяния, Рош а-Шана и Йом-Киппур. Желтые листья ковром ложатся под наши ноги, а мы пытаемся узнать друг друга – голос дрожит и прыгает с «вы» на «ты» и совершенно не подчиняется желанию назвать его по имени. Голос перехватывает, когда я пытаюсь рассказать про Изабелль – мы стоим у окна в пустой квартире моей семьи, за окном медленно проходит мсье Карп, и мсье Вейль (нет, стойте, Люсьен!) обнимает меня одной рукой за плечи, а я не смотрю ему в глаза. Надо возвращаться в обычную жизнь – в работу (нам же еще можно работать в редакции?), в семью, в этот город. Все-таки что-то придумать. Но, кажется, я застыла как пойманная бабочка в той осенней сценке – двое за стеклом, китайские чашечки с вытащенным из-под полы алкоголем, дрожащий голос.
А в редакции я набираю под диктовку Француазы – моей дорогой подруги и соседки Француазы! – приказ о создании Французской Милиции, призванной бороться со мной же. И вскоре из мэрии приносят знак, чтобы Милиция уж точно не промахнулась в своих поисках, а боши – если им нужны будут заложники по изданному ранее указу о заложниках – сразу нашли мишени. Могендовид яростно-желтого цвета. Почему именно она, а не что-то другое? Почему вот так? Жаклин тоже хочет взять звезду, но сначала Люсьен, а потом и я пытаемся объяснить, что не стоит так делать – я говорю про историю, про символ ("я думала, она у вас что-то вроде креста" - нет, Жаклин, это не так), про тех фанатиков, что стремятся создать в пустыне Эрец Исраэль (никогда не хотела бы туда уехать, я отсюда, я француженка, Шуа – мой город!) и самую капельку о моем народе. Кажется, еще раньше я назвала Люсьена «сыном народа Израильева», пусть он и крещен католиком, он рассмеялся. Это не важно.
Люсьен держит меня под руку. Мы идем из южного квартала в северный, к центральной площади, мимо бошей, полиции, мэрии… мы улыбаемся, говорим о чем-то незначительном, стараемся выглядеть как обычно. Ничего же не случилось, правда? Все вообще как обычно, да? Мадам Ламбер стоит у крыльца и вдруг не сдерживает удивления: «Как, и вы?!». Какой-то бош презрительно кривится. Мсье Дюпон заметно бледнеет. У отца на груди тоже звезда, он отказался развестись с матерью. У мсье Лемери тоже, как у мадам, конечно же. И у мсье Буавена – вот о нем я не знала. У брата и матери. У нас. Кажется, вот и все, кого я знаю, больше никого не осталось.
Немец проверяет документы – и бросает их на землю. Уходит. Через десять минут делает тоже самое – но Люсьен успевает подхватить паспорт раньше. Полиция сбивается с ног, чтобы нас найти – нас! Найти! Как сложно! – и только ради того, чтобы исправить аккуратную пометку мсье Бибо на яростно-красную надпись и жирную печать, перечеркнувшие «француз» в паспорте. В редакции – боши. Люсьен тащит меня в монастырь, как будто монахи могут нас всех – всех, я сказала, всю мою семью! – вывести. Говорит молчать, уверяет монахов, что я «преимущественно агностик», и может быть принять крещение – одними губами шепчу молитву. Это странно, мне казалось, что я любила праздники и бабушку – а я раз за разом повторяю, как мантру, как способ достучаться и быть может меня услышат, «Шма Исраэль…». Так нельзя, положено утром, вечером и перед смертью, и обязательно вслух. Положено – но сколько раз законы нарушены в этом городе в это время в этой стране?
Уходим, конечно же.

Сорок четвертый. Близится зима. Близятся Ханука и Рождество – для меня одно, для города другое. Мне будет негде зажечь ханукальные свечи для моей семьи, но они сами сохранились. Пусть хотя бы горят огни, когда нам все равно нельзя покидать свои дома ночью. Девять огней, восемь ночей – тогда Господь явил свое чудо, пусть эти огни будут маленьким чудом для нас. Но я не зажгу огней – нас забирают прямо с улицы к вокзалу. Выворачивают карманы – у меня ничего нет, кроме обесценившихся уже франков и забытого письма от Мирей к Грегуару Оленеффу. Забирают паспорт – «вам они больше не понадобятся» роняет мсье Карп и что-то внутри меня обрывается – и вдруг возвращают. Прохладно. До поезда еще есть время – и это время мы проводим в тюрьме. В смятении царапаю на стене – там, под сохранившейся через года цитатой из Мегилат Эстер и чьим-то чужими строчками на незнакомом языке (похож на испанский, неужели Эсперанса?!) – слова молитвы. Отмахиваюсь на слова Люсьена о моем благочестии. Пытаюсь договориться с братом – и даже признаюсь ему про Изабелль.
Когда мы все-таки садимся в поезд мама, а не я, подхватывает – «Слушай, Израиль!...» - и я повторяю за ней, громко, во весь голос. Держу за руку Люсьена. Вцепляюсь в нее, как он вцепляется в мою. Держу лицо. Я так привыкла поступать за эти годы, прошедшие с моего возвращения. Я сильная девочка, да? Я все-таки не царица. Слово – депортация. Все вместе. Вся моя семья – мама, папа, Габриэль, я, Люсьен… нас сопровождает мсье Суртен. Мы едем куда-то – в неведомое ли, в Дранси ли, в вечность ли – но мы все вместе. Пишем письма – просто так, чтобы не молчать, чтобы чем-то занять руки. Длинное – для дорогой Мирей. Короткое – для Изабелль. «Мы так и не потанцевали вместе». Может быть, она его получит…
Выстрелы. Грохот. Боль. Я не знаю, кто похоронит наши тела, но я верю - их предадут земле. И тогда, милая сестра, мы вернёмся к тебе - в день, когда мёртвые встанут из своих могил, мы будем с тобой, Мирей. Мы обязательно будем с тобой!
В нашем поезде в вечность никогда не пропадет надежда.

А этот маленький город – наш маленький город! – пережил войну. Я стою на площади среди живых и мертвых, я кладу голову на плечо Люсьена Вейля, и на моей груди белый билет в вечность приколот поверх желтой звезды. Боши ушли, умерли или бежали – пришли другие. Это уже не важно, во всяком случае для меня, а вы все – живите. Как наш большой дом, он пережил почти всех – и остался стоять.
В одном крыле большая хозяйская квартира, смежная с ней комната и небольшая квартирка под съем. В другом две дорогих больших квартиры, две небольших - с двумя спальнями и с одной - и на чердаке совсем уж каморка на двоих человек. С дома давно сбиты фамилии и имена - Rene et Daniel Clement - и в нем самом ничего не осталось. Здесь была квартира - на кухонном столе брошены недопитая бутылка вина и подаренные яблоки, в девичьей спальне остались духи и кинутая на кровать блузка, едва забрали от швеи. В спальне сыновей - рисунки одного из них, а где-то спрятана книга с характерным арамейским письмом на обложке. Фоторамки в пыли, стекла разбиты. Женские лица, похожие и разные, мать и дочери. Тишина. Дом, в который никто не вернется. Дом, из которого ушли в спешке - пальто остались висеть на вешалке, зима была теплой.
И тетрадь в красивой обложке, в которой никто так и не написал ни одного дневника.

здесь должна быть музыка, но привязать ее к записи я не смогу, поэтому оставлю ссылку на вк => Тыц

PS:
Спасибо мастерам за доверие.
Спасибо семье за все. Вы лучшие. У меня нет слов.
Спасибо моему мужу за все.
Спасибо друзьям и случайным людям, желающим нам помочь.
Спасибо семье Бибо за всех их. За идеи и документы, за успокаивание Эстель после тюрьмы, за друга, который просто всегда есть…
Спасибо зазу за краткие минуты в первый вечер и существование в моем мире во все остальные (мне очень жаль, что я отвалилась в силу сюжетных причин). Отдельно спасибо Изабелль, пусть считай ничего не было.
Спасибо редакции за работу, простите, я была близка к бессмысленности.
Спасибо немцам, мсье Карпу, мсье Клоареку и всем, кто нас не любил и не скрывал этого.
Спасибо мадмуазель Атена, символу моей нелюбви, за все ее слова :)
Спасибо мсье Суртену за аварию.
Спасибо полицейским, скрашивающим мой досуг в тюремной камере в десять сорок пять утра :)
Спасибо всем, кого я не видела или с кем мало взаимодействовала, вы были невероятные и очень настоящие.

Я на самом деле совершенно не умею ни в отчеты, ни в постигровые спасибо, простите :с
Tags: отчеты
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 2 comments