Айриэн (glornaith) wrote in france1940_1944,
Айриэн
glornaith
france1940_1944

Отчет Жанны Ру, портнихи

Эта игра и этот персонаж начали меня, гхм, удивлять заранее. Потому что вообще-то я не боюсь играть во всяческий трэш и «психологически тяжелые вещи» по любым исходникам, и, намеренно заявившись сюда самым обычным персонажем без склонностей к геройским подвигам и стремления к святости, была уверена, что и здесь бояться не буду. Хочешь насмешить мироздание, расскажи ему о своих планах. Чем больше оставалось до игры, тем больше меня трясло: господи, куда я лезу, что я придумала, я вообще понимаю, чего может натворить именно на этой игре именно этот персонаж?! Мироздание в очередной раз неприлично поржало, но об этом потом. Пока, пожалуй, о персонаже как есть.
У Жанны Ру, урожденной Моро, не было никакого двойного дна, тайн и секретов. Она действительно была обычная хорошая портниха, из практически нищей многодетной семьи, худо-бедно сумевшая наладить себе нормальную по ее меркам жизнь и честно живущая своим трудом. Одно достоинство, что совсем не злая, а так — необразованная, не очень, мягко выражаясь, умная, живущая «как принято», изрядно циничная (а чего вы хотели после довольно противного развода и пересудов о нем), панически боящаяся всех, кто богаче, сильнее и может устроить ей или родным неприятностей, не переносящая сплетен о себе при том, что направо и налево сплетничала сама, считающая, что главное — знать свое место, не высовываться и работать как следует, и всё у тебя будет, и ужин в кафе, и шелковые чулки, и красная шляпка (ну как же без шляпки: если портниха сама плохо выглядит — кто же пойдет к ней за нарядами). Не любившая ничего, кроме своей работы (да, наряды и мода тоже про работу) и своей семьи. Вот последнее ее и спасло в итоге от равнодушия, но об этом тоже потом. Пока, пожалуй, об этой самой семье.
Семья у Жанны, по ее представлениям, была сущим наказанием. Ну то есть как, Николь и Рене, тулузские замужние сестры, — они ничего, нормальные приличные женщины, живут как все люди. Но ей-то достались (за большие грехи, видать) младшие, Раймон и Вивьен, дураки дураками, у которых вместо того, что принято и положено у приличных горожан, были убеждения. Один про средства производства и мировой капитал чушь несет, впрочем, уже почти не несет, решил, что с Жанной бесполезно, но всё равно, что бы он понимал в капитале, если даже с первой получки на заводе ничего на черный день не отложил, почти все потратил младшей на конфеты, можно подумать, у девочки будет богатый муж, чтобы ее целыми днями так баловать! Да Вивьен еще и мужа никакого не хочет, хотя это пока к ней никто не сватался, а как посватаются, так побежит, теряя туфли. Впрочем, у нее к тому моменту и туфель не будет, потому что у нее тоже убеждения. А уж как братец к людям относится, драть его некому, — вон мсье Клоарек уважаемый человек, вежливый такой, всем женщинам на праздник гвоздики дарил, а Раймону идеи не те. Вон мсье Бибо при власти, начальник паспортного стола, а Раймон его с крыльца спустил, когда он выпивши флигеля перепутал и к Жанне в дом ввалился, ох, припомнит мсье Бибо ему еще. Вон мсье Буавен, он их начальник, управляющий на заводе, а Раймон и в его сторону шипел, где это видано — на начальство огрызаться, уволит еще. А уж про маркиза де Руссильона Жанна и вспомнить боялась с тех пор, как братец песенку про тараканов в замке откуда-то притащил и старшего маркизова сына к себе на квартиру привел, дурака еще глупей братца. Подумать только, парень мог бы с такой семьей доктором или адвокатом стать, деньги лопатой грести, а поссорился с отцом из-за своих убеждений, как там Раймон сказал, «потому что он товарищ, а отец у него господин», можно подумать, тут разница есть, — и пошел работать на завод, как будто у него здоровья полные штаны. Штаны и те не по росту, а Жанна подшивай, не в подвернутых же ему ходить, обормоту, и так потрепанный весь, как уличный кот. Ах да, кот. Котенка Раймон притащил неизвестно откуда Вивьен в подарок. Еще бы он подумал, что Вивьен живет вместе с Жанной, а у Жанны этот паршивец может скатерть со стола стянуть, на хозяйский ковер нагадить или, оборони Боже, заказные ткани попортить, особенно если мадемуазель Реналь принесет на костюм, она ведь носит дорогие красивые костюмы, только когтей не хватало. В общем, забрал Раймон после скандала котенка к себе, у Клеманов в доходном доме, кажется, плевать всем на кошек, а Вивьен все равно бегает то и дело к ним эту тварь гладить. Юбку бы свою лучше почаще гладила...

Собственно, когда отмечали первое мая, оно примерно так и было: вечер с семьей и Анри в кафе, Раймон, с ехидцей поздравляющий Жанну с праздником в стиле «ну тебя еще условно можно считать трудовым народом, хоть ты и обслуживаешь интересы мелкой буржуазии», стандартные семейные подколки и претензии, «ты мне эти конфеты что, до смерти вспоминать будешь?» и «да знаю я, что ты мне скажешь — Анри, зачем ты поссорился с семьей, такая же хорошая семья, такая обеспеченная». Когда прибежал кто-то с завода и сказал, что арестовали какую-то Эсперансу (кажется, тоже кто-то с завода), ребята подскочили тут же, как ужаленные, и понеслись разбираться. Жанна очень обиделась на брата и сестру — ради неизвестно кого с семейного вечера убежали, что творится-то. Да еще девочка-разносчица на площади подсунула свежую газету, а в нее оказалась вложена коммунистическая прокламация (да, Нина имеет законное право сказать, что не коммунистическая, но мадам Ру в сортах политики не разбиралась). Прокламацию Жанна отдала своей клиентке, Луизе Карп, дочке начальника полиции, пусть, мол, папа ваш разберется, что к чему. Луиза утверждает, что не отдавала, старший Карп — что отдала, но это уже их семейные разборки.
Скоро стало ни до чего — пошли новости, новость за новостью. В газете пишут, что войны не будет, а война вот она. До какого-то времени еще можно было надеяться, что пронесет. Потом по радио рассказали о том, что бомбили Нанси, об этом Жанну расспрашивала кондукторша с вокзала, и Жанна сказала только — «хорошо, что у меня нет никакой родни в Нанси». Ее в основном это и волновало, да ее вообще в основном родня волновала, и в триггерах у нее было написано «угрозы родственникам». Триггер потом сработал, но до этого надо было еще дойти. А пока то какая-то беженка на площади в истерике рассказывает, что было после бомбежек, то в кафе судачат непонятно о чем, но в городе вроде еще спокойно.
Потом объявили мобилизацию, и первым делом мадам Ру спросила у мэра Клоарека, попадают ли под нее рабочие военного завода. Мэр ответил, что это не в его компетенции и как только от военного командования что-то будет, так сразу всё и выяснится. Разумеется, Жанну это не устроило, потому что брат всё еще попадал по возрасту под призыв, и какое-то время она обивала порог мэрии — ждала, пока освободится Бибо, чтобы потолковать на этот счет по-соседски. Но когда Бибо наконец смог ее принять, оказалось, что бежать куда-то договариваться уже не надо, потому что объявили перемирие. Родня, кажется, возмущалась условиями, Жанне было почти всё равно, лишь бы тихо. Какое-то время действительно было тихо, побывала еще раз у брата (еще их кот обшипел, поганец), попили чаю со старой приятельницей мадам Ламбер, галантерейщицей, погадали Жанне на картах (ерунда какая-то вышла, вроде из города уехать нельзя будет, но выходит, что будет путешествие), пообсуждали ужасные нравы молодежи, безразличие Вивьен к нарядам-духам-косметике и книжки, от которых один вред, выяснили, что от мужа мадам Ламбер никаких новостей. Сходила на мессу, вернулась, пошла к себе поработать, долго не могла заправить машинку при тусклом свете. Заправила вернувшаяся домой Вивьен, а Раймон, который зашел с ней вместе, еще и попрекнул Жанну, что тратит, мол, деньги на шляпки, а средства производства не бережет, к врачу с глазами своими никак не покажется. Вот ведь обормот, подумала Жанна, из всего болтовню про средства производства сделает. Ладно, Бог с ним, может, потом еще станет лучше. Стало, разумеется, только хуже.
Новости продолжали идти косяком, объявляли про новое правительство и новый режим, в городе появлялись немцы. В один прекрасный день Жанна пошла в мэрию сдавать налоги (разумеется, много, разумеется, она не очень любила расставаться со своими деньгами, но надо). В мэрии она застала (и тут же разнесла на хвосте, поскольку сплетница) картину: Люсьен Вейль, владелец газеты, упрекает местное начальство в том, что-де его сотрудников изводят и отвлекают от работы дурацкими проверками, «не могли бы вы уже сделать одну проверку сразу». Вместо того, чтобы внятно ответить Вейлю на его вопросы, его задержали как уклоняющегося от регистрации. Что за регистрация? Ах да, евреям же теперь нужно регистрироваться, но какой же это еврей, евреев должны какими-нибудь Кацманами звать, а он Вейль. Ладно, пусть сами в своей мэрии разбираются, кто им там еврей, Жанна-то точно нет, и семья ее нет, поэтому ее не касается, ей вот надо разбираться, где заказы искать, а то мало, а налоги плати, нитки с иголками покупай, за квартиру хозяину отдавай. Еще о евреях думать не хватало — голова-то всего одна, другой на городском складе нет.
На склад пришлось идти, когда заболела Вивьен, а у Жанны, как на грех, денег было франков тридцать — хорошо хоть шелковые чулки дочке мсье Бибо продала, вот как полезно на черный день держать про запас. Игротехнически, возможно, все обошлось бы нормально и без усиленного питания, но объяснить это Жанне не смогли бы даже мастера, а поэтому нужны были деньги. Векселя обналичивать, пожалуй, было рановато. К счастью, от лучших времен осталось золотое кольцо, которое подарил когда-то этот проходимец Морис, муженек перед Господом и бывший муженек перед мэрией. Ему же и продать, то-то перекосит мерзавца, когда сам деньги за одно и то же второй раз заплатит. За кольцо выручить можно франков сто, но это же Морис, жмот, каких мало, с него сто запросишь — он пятьдесят даст и еще жаловаться будет, что его разорили, так что запросила Жанна сто пятьдесят, а дал супруг благовредный восемьдесят и продуктовую карточку. Сто десять, кажется, по новым ценам выходило, всё не в накладе. Карточку Жанна тут же отдала Вивьен, получила от нее вместе с благодарностью кучу упреков, что она-де взрослая и сама зарабатывает (ну-ну, знаем мы, сколько вы там зарабатываете, того гляди с голоду помрете). Деньги, конечно же, заначила, что еще с деньгами делать. Только на еду себе отложила, в мэрии-то тоже вместо карточек сорок франков дали, а чтоб не голодать, шестьдесят надо, вот как хочешь, так и ешь на это.
А по радио между тем опять передавали что-то о евреях, прибежавшая со смены Вивьен громко этим возмущалась, и Жанна зашикала на нее, мало ли, вдруг у мсье Бибо через стенку кто услышит или мимо окон кто не надо проходить будет, донесут бошам, мало никому не покажется, и самой Жанне тоже. Да и в самом деле, тебе-то что переживать, ты же не еврейка, и Раймон не еврей, у нас всё в метриках у мсье Бибо как надо написано. А уж Анри тем более не еврей никакой, иначе маркиза бы удар хватил давно, а маркиз вон он, живехонек, сидит с женой в кафе у мадам Моллар и с бошами о чем-то рассуждает, Бог его разберет, о чем, Жанна по-немецки не понимает. Так что сидели бы вы, не высовывались, раз выпало что выпало, пускай они там сами разбираются, кто у них еврей, а вы попадетесь на горячем — хуже будет.
Ладно бы Анри с Вивьен, но у Жанны постепенно складывалось впечатление, что на горячем пытается попасться весь город. То в газете напечатают стишки за подписью Анри Туссена — как пить дать, боши выяснят, кто написал, и устроят тому небо с овчинку, а заодно и мадемуазель Реналь, давней Жанниной клиентке, секретарше в редакции, устроят, кстати, надо с той поговорить, мол, нельзя же так. Жаклин на «нельзя же так» только поулыбалась и сказала, что так и быть, будут поосторожнее, вот и мэру Клоареку соболезнования по случаю кончины брата напишут так, чтобы ни слова не было о том, как на самом деле опочил брат мэра. Жаклин, понятное дело, рассказала, как, и мысли по этому поводу у Жанны были двойственные: с одной стороны, когда брат на брата — это уж совсем никуда не годится, с другой стороны, если мсье Жорж сам ни с того ни с сего пальбу на площади открыл, это только лишний раз подтверждает, что нарываться не надо. Впрочем, кому, может, и подтверждает, а мадам Моллар вот точно нет: в кафе огляделась, убедилась, что нет вокруг ни немцев, ни тех, кто любит немцев, и листовку какую-то зачитала. От Де Голля, за связи с которым обещали ловить и мало что не расстреливать. Совсем страху никакого, а ведь лет ей побольше, чем Вивьен и Жаклин, можно бы уже думать-то — мало ли, вдруг всё-таки кто-то донес бы?! Жанна, конечно, доносить не пошла бы, не ее это дело, у нее вон работы много.
Работы в какой-то момент оказалось действительно очень много. Потому что к мадам Ру прямо-таки одна за другой потянулись девицы из борделя, которым постоянно требовалось что-то починить. За совершенно безнадежно порванный корсет мадам Сен-Аман, хозяйки, Жанна вообще пятьдесят франков с них стребовала, а что, цены-то растут, есть скоро станет нечего, а Жанна себе в убыток не работает, да и корсет всё-таки хорошо починила, крепко, повезло, что в лавке у мадам Ламбер нужное нашлось. И вообще чего там стесняться, можно цены как угодно ломить. Со шлюх не убудет, они небось в деньгах там купаются со своим баром, в котором пьют все, кто пить умеет и не умеет, и со своим ремеслом позорным. Панталончики вон кружевные, на известно каком месте порванные, принесли, как будто так и надо, а мадам Ру зашивай. Мадам зашьет, что ж с ними делать, деньги-то несут, не отказываться же от денег, они в наше время на что угодно могут потребоваться! (Как игрок скажу, что это было прекрасно: по сути, персонаж ни одного цикла не голодал в том числе потому, что заказами из борделя удалось прилично подзаработать, а с остатками от продажи кольца Жанна и вовсе не слишком бедствовала). Да и поговорить с ними придется про их подноготную: рассказывают они, конечно, всякое неприличное, одна, мол, мужа на всю Италию разными словами ругала и в бордель от него ушла, другую кто-то соблазнил в родной деревне, а мадам-де спасла, к себе пристроила, вот уж спасение так спасение. Ну да ладно, если все эти пакости выслушивать и поддакивать, шлюхи еще раз придут и заказ принесут, какая же клиентка не любит, когда с портнихой можно поговорить? Так, кстати, Жанна и объяснила Вивьен, когда та спросила, что за дела у сестры с девицами из веселого дома. Обычные дела, рабочие. Как у вас на заводе.
Вот на завод-то Вивьен и убежала на очередную смену, а оттуда не вернулась. Жанна узнала даже раньше, чем в обычное время ее домой не дождалась: всё та же подружка, мадам Ламбер, доложила, то ли видела где-то, то ли слышала. Жанна вскочила так, что чуть было стул на пол не грохнулся, и побежала разбираться. А там разбираться — черт ногу сломит.
Первым делом Жанна, разумеется, понеслась в полицейский участок. Вивьен была там, и допрашивала ее не полиция, а боши. Из бошей главный оказался фон Штайн, что-то-там-фюрер (все они что-то-там-фюреры, в званиях мадам Ру даже во французских путалась, а тут немецкие). Выпросив у него аудиенцию, Жанна принялась объяснять: мол, помилуйте, господин начальник, в чем может быть виновата моя сестра, она хорошая девочка и никогда не была связана ни с какими проходимцами и преступниками! И вообще, хотите денег, у меня есть деньги... Немец денег не взял, ответил, что на заводе саботаж, в нем подозревают Раймона, он-де и подговорил Вивьен на всякое, а она-де ничего не рассказывает, а инженер Оленев, мол, на них показал. Найдете специалиста, который подтвердит, что ваши родственники ни при чем, отпустим. Но помилуйте, сказала Жанна, нашли кого слушать, проверили бы самого этого Оленева, он вообще русский и непонятно чего хочет, мало ли на кого и для чего кивает! Как это мой брат еще и коммунист, у нас в семье нет никаких коммунистов, партию разогнали, слава Богу, а Раймон давно перебесился и честно работает! Нет, ответил немец, я вас понимаю, все мы хотим получше думать о родственниках, но, чтобы не подозревать ваших, мы должны понять, кто на самом деле саботажник. Найдете — отпустим. И вообще, мы тут не для того, чтобы управлять вместо французской администрации, а для того, чтобы управлять вместе с ней, поэтому вам, фрау, к господину начальнику полиции Карпу, с ним и объясняйтесь.
Карпа Жанна панически боялась: во-первых, начальник, во-вторых, полиции, в-третьих, дочка, Луиза, у нее платья заказывает, и поди разбери, как и девушке угодить, которой надо шелковое и модное, и отца не прогневать, он у нее суровый, сама же говорила, считает, что надо одеваться поскромнее. Но бойся не бойся, а если Вивьен можно вызволить через Карпа, придется идти к Карпу. Хотя толку в том Карпе. Если из что-то-там-фюрера еще что-то удалось выговорить, то с господином начальником полиции беседовать вышло как со шкафом. Дорогим шкафом. Большим, тяжелым и полированным. Шкаф сообщил, что лучше бы Жанне сидеть на месте, потому что сестру взяли в заложники за весь завод, и пока, мол, что-нибудь не выяснят или работать хорошо не начнут, не отпустят. И нет, Жанна, не глупите и не предлагайте вместо нее себя, тогда возьмут и вас, и ее. Сидите себе тихо.
Сидеть тихо Жанну в кои веки не устраивало, потому что речь шла о Вивьен. Вариантов решать вопрос через начальство не осталось, надо было решать самой. Мысль возникла только одна: я сама женщина еще красивая, за собой слежу, а боши, небось, тоже мужчины, на войне без жен плохо, а в борделе дорого. А девицы из борделя все меня знают, то и дело носят заказы. Надо у кого-нибудь из них спросить, кто из немцев больше по женщинам, а там уже того немца найти и как-нибудь договориться... Ну что, дошла Жанна крадучись до борделя, но что-либо выяснить и там не удалось: девушки в один голос сказали, что не ходят боши в бордель, один только был, и тот со своей дамой пришел, странные у них привычки. Может, они и вовсе мужчин любят, эти боши. А эта рыжеватая девка, Айседора, которая из них всех самая наглая, еще и допытывать взялась, зачем Жанне это знать надо. Жанна сказала, что так, низачем, а та расхохоталась и говорит: ну да, да, как же, рассказали бы уже, мадам. Господи милосердный, подумала мадам, что же это творится, шлюха в борделе меня допрашивает, да еще как, будто бы ее специально это делать учили! Да ладно, кому ее учить, она же шлюха, а не следователь.
К следователю, что-то-там фюреру (гаупт... гаупш... а, чтоб им пусто было совсем с их языком) Заубербаху, Жанну отправил Штайн, когда она пошла в очередной раз пытаться договориться в гестапо. Мол, вот он ведет дело вашей сестры, хотите — с ним выясняйте. Заубербах оказался строгий, вежливый, очень быстро и спокойно объяснил, что если, мол, Вивьен будет хорошо себя вести, то ее отпустят, а она, пожалуй, уже начинает хорошо себя вести, поэтому идите, мадам, подождите. Мадам пошла. Поблизости от дверей «лаборатории», которую устроили в особняке мсье Дюпона, встретился сначала Анри, и Анри Жанна, конечно, обругала на чем свет стоит, но что с ним поделаешь-то еще, он из них троих хотя бы самый спокойный и меньше всех нарывается. А вот следом за Анри попался Раймон, сообщил на голубом глазу, что сестру арестовали, и вот тут Жанну сорвало: затащил девчонку неизвестно во что, идеями своими голову замусорил, из-за него, дурня, ее и взяли, а теперь вот тут ходит и носит, чтоб его, новости, как будто не Жанна с этими новостями тут пороги обивает! В общем, рявкнула Жанна на Раймона «ну что, доигрались, мальчики?!», а тот улыбается, как на собственные похороны пришел, и говорит: ну, можешь по морде мне дать. Жанна и дала, а что с ним делать, коли сам напросился. Братец послал ее к черту и куда-то по своим делам пошел околачиваться. Недалеко, впрочем, потому что, когда Вивьен все-таки выпустили, он рядом и болтался.
А вот когда выпустили Вивьен, у Жанны всё и разделилось на «до» и «после». (Как выяснилось, триггер на угрозы родственникам срабатывает на слом и вне ситуации допроса). Потому что ладно бы боши просто в городе хозяйничали и евреев заставляли отмечаться (да и какие это евреи-то, такие же, как сама Жанна!), но когда ни за что берут родную сестру, на допросе ей палец отрубают, а потом отпускают, потому что никакой вины за ней не нашли, это вообще уже никуда не годится! Думать об этом Жанна, впрочем, собиралась потом, потому что сейчас надо было отвести сестру домой («Раймон, давай ее ко мне. — Ты за ней присмотришь? — Да, конечно. — Ладно, пойдите с Анри отведите»), согреть, напоить водой, накормить, выяснить, нужно ли к доктору (да нет, сами, говорит, в гестапо перевязали, тьфу на них, какие добрые!), выслушать сбивчивое «ну теперь-то ты видишь, что они делают?! Они мою вину не доказали, а ты на меня посмотри!», а потом, когда всё более-менее успокоится, сказать шепотом, чтоб у мсье Бибо ничего не услышали, Вивьен с Анри: ну всё, ребята, вот этого я бошам уже точно прощать не собираюсь. Допекли вконец. Я, мол, терплю долго, но и у меня терпение лопается. Так что (еще раз оглядеться, что никого нет ни под окнами, ни под дверьми), если вам вдруг надо спрятать у меня какие-то ваши бумажки дурацкие или приемник, с которого вы свои листовки записываете, что могу, припрячу, у меня-то что искать станут, а мелкое можно в швейную машинку сунуть, боши же не портные, откуда им знать, где она раскручивается... У Анри чуть челюсть на пол не упала: а ты-то откуда, Жанна, знаешь про приемники и листовки?! Да оттуда, ребята, что мадам Моллар такая же дура, как вы, еще-то откуда! На том и порешили. А, еще с Вивьен выяснили, что если выбирать между шлюхами и немцами, то шлюхи, пожалуй, лучше. Безобиднее.
А дальше всё завертелось так быстро и так страшно, что Жанне казалось, будто попала она в какую-то страшную сказку. Выяснилось, что муж мадам Ламбер в плену в немецком лагере, и хоть Жанна и пыталась подругу обнадежить, что, может, и выпустят, как-то в это не верилось. Новые приказы про евреев и поиски евреев были такими дикими, что так и захотелось узнать, а не еврей ли часом кот у Анри с Раймоном, а то мало ли, вдруг Карп с бошами еще чего-то не знают. Анри про котовье еврейство ничего не знал, а Раймона сперва не поймать было, как обычно, а потом кто-то передал, что и его тоже арестовали. Жанна понеслась в гестапо, нашла что-то-там-фюрера фон Штайна. Тот ледяным голосом сказал, что простите, мол, фрау, но факты против вашего родственника, взяли его со взрывчаткой, и либо украл он ее с завода, либо и правда саботажник, одно другого не легче. Отец Паскаль из монастыря обещал молиться за Раймона, что-то выяснить и помочь, чем сможет, но что-то Жанне слабо верилось, что сможет, потому что если монахи вместе с Господом Богом что-то могли бы, то вот этого всего бы в городе не творилось! А на обратном пути из храма еще и на площади передавали новости: ввели трудовую повинность, незамужних девушек, мол, на работы в Германию будут угонять. А сожрать боши наших девушек еще не хотят, а?! Ладно, возмущениями делу не помочь, думать надо, как Вивьен выгораживать. Поймала Жанна где-то около завода Анри (еще немец-охранник попрекнул, что медленно, мол, идет она мимо завода, а что ж вы хотели, мсье офицер, не молодею), отвела в кафе, убедила на ее деньги что-нибудь съесть (а то умрет же с голоду — и накроется ему его подполье кофейной чашечкой, и так тощий, как селедка, а в гробу никакого подполья нет) и взяла с него слово, что, если младшей будет грозить высылка в Германию, то он, Анри, пойдет с нею в мэрию и на ней женится, а там уже пусть сами разбираются, хотят семьей жить или нет, не хотят, так разведутся, когда боши уйдут. Но лучше уж Анри. Не Морису же, муженьку бывшему благовредному, деньги нести и его уговаривать с девочкой в мэрию идти ради бумажки, мало ли чего захочет, проходимец.
А Анри попутно на ухо шепнул, что, мол, Жанна, мы с Вивьен у тебя дома спрятали кой-чего, что может шуму наделать, ты, если захочешь, перепрячь. Жанна так сразу и поняла, что мину, и с миной этой, конечно, вышла история. Анри не нашел ничего умнее, как под кровать ее к Жанне сунуть, и вот когда сидели они все трое у нее и шушукались, что да как, в двери дома начали колотить и кричать, что, мол, открывайте, обыск. Облаву боши устроили, сволочи, все дома подряд обыскивали! Повезло, что в Жаннин флигель сразу не постучались, пошли сперва обыскивать мсье Бибо, у него тоже дома кто-то был, не то сын, не то дочка. Жанна и не знала, что она так быстро думать умеет, если не о шитье: прошипела Анри на ухо «давай сюда эту вашу дрянь!», сунула мину и взрыватель в дамскую сумочку (вот правильно в свое время сделала, что большую купила, в этакую крошечную, как у богатеньких барышень, не влезла бы!), шепотом же спросила ребят: «мадам Моллар доверять можно? А еще кому, если ее не найду?», и, пока боши к ним во флигель не вошли, понеслась искать инженера Оленева, которого Анри ей и назвал («можно и ему, мол, и его сыну»). Нашла, осмотрелась, чтобы никого поблизости, отдала ему мину (еще ручку поцеловал, ах, какой галантный), и побежала обратно, потому что Раймон все еще сидел под арестом, и надо было попытаться как-то его вызволить. Жанна даже хотела Анри уговорить с отцом помириться, маркиз-то бошам самый закадычный друг, и жена у него самая настоящая немка, и если к нему в доверие втереться, тут не только Раймона, тут полгорода выгородишь. Но Анри наотрез отказался, нет, мол, с ним — не смогу никак, не получится. Ладно, Жанна же еще помнит, что у нее дочка мсье Карпа шьется, и она, судя по тому, что Анри с ней в кафе видали, у ребят тоже может быть своя, так что, может, попробуем с ней договориться, чтобы ключи от чего надо у отца стащила? Господи, до чего эти боши меня довели — всерьез думаю, что у господина начальника полиции можно ключи таскать...
Пока обсуждали, Раймона выпустили. На вопрос, как братец умудрился спастись, он с улыбочкой ответил Жанне «как ублюдок!» — и опять понесся по своим делам. А Анри вынюхал откуда-то, кто знает дорогу через перевал, и они вдвоем с Жанной пытались уговорить Вивьен бежать, но та не хотела, и в конце концов Анри сам Жанну попросил не давить на сестру, сама, мол, решит. Так ни до чего и не договорились.
А потом Жанна донельзя не ко времени угодила в госпиталь: дифтеритом в детстве она не болела, а подхватить что эту дрянь, что любую другую в такое время — раз плюнуть, чихнет кто, и привет. И Рене Лемери, которая умела заразные болячки хорошо лечить, в госпитале почему-то не было, впрочем, ясно почему, мсье Бибо говорил же, что она еврейка, а тем работать врачами боши запретили. Хорошо, что доктор Клерг в сороковом еще из Парижа вернулся, старый знакомый, он-то и лечил. Никого из родни, понятное дело, в госпиталь не пускали, дифтерит дело заразное, но лечили, слава Богу, хорошо, даже как-то так вышло, что денег не взяли. Когда Жанна вышла из больницы, оказалось, что Раймон с Вивьен куда-то из города исчезли (она, впрочем, догадывалась, куда), что вышли новые приказы про евреев — теперь, мол, положено, чтобы они все носили на одежде желтые звезды, и что мэрия от нее, Жанны, хочет, чтобы она этих самых звезд сделала по числу городских евреев. Сделать-то Жанна сделала, куда деваться, не она вырежет — найдут, кому вырезать, но боши со своими делами что-то совсем уже не оставляли сомнений, что с теми евреями, евреи там они или нет, будут дальше делать, и, отнеся в мэрию заказ, Жанна сразу же понеслась в монастырь к отцу Паскалю — спрашивать, а правда ли монахи знают дорогу через перевал, и можно ли, если что, знакомых с желтыми звездами в монастырь отправлять за помощью, если очень надо будет. Отец Паскаль сказал, что можно, только ничего у Жанны не вышло: Клеманы, квартирные хозяева Раймона, убегать не хотели, мсье Клеман сказал, что рад бы, конечно, Габриэля отправить, но мальчик уже взрослый, если он не хочет, то что поделать. Зато около монастыря встретился кто-то из немцев, не то Штайн, не то Заубербах, и принялся Жанну допрашивать, где, мол, Вивьен, да давно ли Жанна ее видела, да если давно, не надо ли подавать в розыск. Нет, что вы, помилуйте, какой розыск, я догадываюсь, что ей в голову взбрело, она мало что не год меня предупреждала, что, если я ее буду допекать нравоучениями, то сбежит с каким-нибудь кавалером. Вот, небось, и сбежала. Еще вернется прощения просить. Ужас какая молодежь пошла, мсье офицер, ай-яй-яй, наказание одно. Немец согласился, что наказание и есть, и от Жанны, как ни странно, отцепился.
Потом вышел новый приказ, куда-то исчезли и Клеманы, и брата с сестрой в городе так и не появлялось, и как-то Жанна, проходя к себе мимо доходного дома, услышала из квартиры, где жили Раймон с Анри, громкий голодный мяв. Ах да, кот. Слава Богу, что дверь в дом настежь распахнута, а комнату отпереть большого ума не надо, в этих доходных домах замки такие хлипкие, шпилькой из волос открыть можно. Зашла, забрала кота, что ж с ним делать, не оставлять же зверя, да еще братнина, помирать с голоду. А что ткани на заказные платья попортит, можно пока что не бояться — тканей-то никто не несет, кому платья нужны в такое время. Чем вот только кормить, самой скоро есть нечего станет, карточки-то опять урезали, и деньгами возместить, как прежде, напрочь отказались. Повезло, что мадам Моллар выделила каких-то мясных обрезков, какое-то время можно было хотя бы за кота не переживать. Анри, впрочем, через какое-то время нашелся, Жанне успел сказать только, что животину пускай она себе оставит, ему-де может в любой момент не до этого оказаться. Ну что с вами делать, с дураками, то вы штаны не по росту покупаете, а Жанна подшивай, то котов заводите, а Жанна корми, не пороть же вас в двадцать с лишним лет за такое поведение, вас отыскать еще надо, чтобы выпороть... Так и оставила кота себе, даром что и мсье Бибо сказал — ну, так уж случилось, мадам, ваш это кот теперь, никуда вы не денетесь.
А потом объявили о высадке союзников в Нормандии, и Жанна сразу подумала, что делать ей в городе теперь нечего: боши тут устроят перед уходом такие пляски с музыкой, что мало никому не будет, а ребята ее в любой момент могут вернуться, и им лучше, пожалуй, если не будет в Шуа никакой Жанны, и их некем будет стращать, если что, и ее не получится уболтать дрянь всякую делать, чтобы им не повредить. Да и мсье Бибо, с которым она пошла посоветоваться по-соседски (если уж есть сосед при власти, он всяко лучше знает!), сказал без обиняков — «я так думаю, пепел они тут оставят. Если повезет, на этом пепле будем сидеть мы, а если не повезет, то лежать». Так что дело было ясное: уезжать надо, пока поезда ходят. Благо в Тулузе еще две сестры замужних, Рене и Николь, и город большой, затеряться проще, найти не успеют. Разве что перед тем, как уезжать, обналичить векселя, пока они еще хоть половинной цены стоят, оставить себе чуть-чуть на пропитание, а потом отыскать инженера Оленева и спросить, оглядевшись, чтоб никто не слышал: вам что-нибудь для борьбы с бошами надо? Патроны? А за деньги купить их можно? Так вот берите сколько есть, пока еще можно... Опять ручку поцеловал, кавалер этакий. Вот и всё. Один вопрос остался: берут ли с котами в поезд?
В поезд с котами брали. Двадцать франков за билет на кота, сущее разорение.
Что и брат с сестрой, и Оленев с сыном погибли, а мсье Бибо умер от сердечного приступа, Жанна узнает позже. Что выжили Луиза и Анри — тоже. Ну а что Софи с мадам Моллар уцелеют, это Жанне так и так было яснее ясного, так, в общем, и сбылось.
А потом, когда в Тулузе доберется после войны до Жанны какая-то ушлая журналистка, которой кто-то чего-то наплел, Жанна скажет: ну да, Раймону и Вивьен Моро я родная сестра, но это они — Сопротивление города Шуа, а из меня, помилуйте, какое Сопротивление, я ничего не сделала, только родных спасала, кто был в городе, и из тех один Анри уцелел. Нет, Анри Руссильон по метрикам мне не родственник, но напишите уже, что сводный брат, куда же его такого еще девать.


Спасибо:
Мастерам — за офигенную игру, одну из лучших за дцать сезонов моего стажа, за этический компас, за отличную организацию, за удивительно бережную и человечную работу с невероятно сложной темой.
Моей семье — Раймону, Вивьен, Анри (так уж сложилось, что и Анри — семья). За отличных родственников с разными характерами, за семейные разборки и совместные радости, за то, что Жанне было ради кого жить и было из-за чего не ухнуть всей собой в пропасть равнодушия.
Папаше Бибо и его семейству — за отличных соседей, за добрососедские несмотря на все Жаннины страхи отношения, за последний разговор перед отъездом.
Мадам Ламбер — за подругу, какую надо подругу. Очень естественные и достоверные отношения, милые подружайские сплетни и вкусный чай. И за ленточку, да.
Мадам Моллар — за вкусную еду, стихи Туссена, крамольные листовки и помощь Жанне с котиком.
Отцу Паскалю и монастырю — за то, что вы были очень правильные, за обещания молиться за брата, за проповедь о том, что надо помогать обездоленным. К сожалению, Жанна была типичной «захожанкой по праздникам», но вы даже ее проняли.
Инженеру Оленеву — за галантность, доверие и то, что попался на пути раньше, чем немцы замели меня с миной.
Жаклин Реналь — за завязку, разговоры и обещание не нарываться.
Андре Лелю — за колоритность и последнее слово.
Люсьену Вейлю за то, что его арест первым, хотя и на мгновение, вызвал у Жанны мысль «что за нафиг тут творится».
Клеманам — за тот разговор около доходного дома.
Мсье Карпу — за большой и убедительный полированный шкаф.
Кристиану — за школьного приятеля, которого можно было не бояться несмотря на то, что полицейский.
Морису Ру — за муженька-проходимца, который всегда оказывался в нужное время в нужном месте.
Бланке-газетчице — за обаяние и работоспособность.
Борделю оптом — за то, что благодаря вашим заказам Жанна не только не голодала, но еще и Анри подкармливала, и даже как-то десять франков на храм пожертвовала. Отдельно Адалин — за невероятно милую шлюху, которую было даже немного жалко, Малене — за темперамент, Софи — за восхитительный эпизод с панталончиками, а Айседоре — за ощущение допроса в борделе. И отдельно мадам — за невероятный квест с корсетом, зашить который было испытанием что по игре, что по жизни, и то, что он дожил до конца игры, несказанно радует.
Мэрии и полиции — за работавшие как часы мэрию и полицию.
Госпиталю и лично доктору Клергу — за работавший несмотря ни на что госпиталь.
Немцам — за невероятный поигровой ужас и невероятную пожизневую аккуратность.
Игротехникам поезда — за правильный финал и то, что с котами в поезд всё-таки берут.
Надежде Нартикоевой — за одолженный антураж.
Инге Яновне Бабрис, моей преподавательнице конструирования, за то, что без ее лекций я нипочем бы не сшила Жаннино платье.
Покойной бабе Поле, Пелагее Ивановне Белицкой, сестре моего дедушки, — за то, что Жанна на самом деле практически была ею. Без нее и ее жизни у меня бы не возникло и мысли об этом персонаже.
Tags: отчеты
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 3 comments