Raisa D. (Naiwen) (naiwen) wrote in france1940_1944,
Raisa D. (Naiwen)
naiwen
france1940_1944

Categories:

Баллада о синей лампе. Отчет британской разведчицы Вайолет Хейли по прозвищу Айседора

Отчет Терн. Перепост с разрешения игрока.

Баллада о синей лампе

Настоящие леди не могут
Удержаться от тонкой улыбки,
Если им в лицо сунут ордер на обыск
С грамматической грубой ошибкой.

Тикки Шельен


Меня звали Вайолет Хейли. Если бы я осталась жива, то, наверное, когда-нибудь об этом рассказала. После войны. Но не получилось. Поэтому я так и останусь Клеменс Легран по прозвищу "Айседора". И даже, наверное, просто "Айседора".
Кстати, война ведь закончится, правда?
Я бы рассказала о том, что была журналисткой, и очень хотела стать писательницей. О том, как почти решилась написать книгу в духе "Радостей и горстей знаменитой Молль Флендерс". О том, что в книге должна была описываться жизнь – нет уж, не буду выражаться в духе Даниэля Дефо и писать "весёлого дома", напишу прямо – борделя. Изнутри. О том, как бывая с детства во Франции (да все мы, кто мог себе позволить, бывали там постоянно – как же без парижских мод и кузенов?), в 1938 я задержалась там надолго. О том, как встретила его – теперь уже ведь можно не скрывать имена, да? Впрочем, это всё равно не настоящее имя. Англичанин и англичанка в Париже – почему бы не проводить время за приятными беседами? О том, как после нескольких бутылок шампанского (если и есть во Франции что-то безупречно-прекрасное, кроме платьев, так это брют) я со смехом призналась ему в своей идее, которую всё никак не решалась осуществить. О том, как серьёзно он на меня тогда посмотрел, а я всё никак не могла понять, почему. О том, кем он был на самом деле и как он меня... завербовал. Хотя мы никогда это слово и не использовали.
Если бы я осталась жива, я бы сказала (а, возможно, и нет) фон Корффу, что любовь к родине может сделать из проститутки разведчицу точно так же, как из садиста – офицера. Однако это было бы не совсем правдой. Разведчицей я стала чуть раньше. Официально. А по-настоящему – только в Шуа, куда Чарльз меня отправил. Ну а заодно – и "честной труженицей борделя".
Да, труженицей. Вы думаете, легко поддерживать безупречный внешний вид? Все эти облегающие платья, прозрачные юбки, меховые браслеты, митенки, шляпки, кружева, корсеты, бельё, чулки, туфельки, мундштук, маски, стек – всё чёрное, только чёрное, ничего, кроме чёрного... Если бы осталась жива, я бы сказала, что относила траур ещё при жизни – и дальше дольше положенного. Просто-таки викторианский траур, только в книгах по этикету не указано, сколько нужно носить траур по себе самой.
Если уж быть "падшей" и "порочной", то хотя бы эффектной. Да, и держать передатчик в роскошной шкатулке – единственной не чёрной вещи. Правда, с чёрным дном. Двойным.
Мне повезло. Мне исключительно повезло – если можно так сказать по такому поводу. Наш бордель был... charming. Теперь уже можно ведь иногда переходить на родной язык? Констанция, наша маман, была нам настоящей маман, а не просто хозяйкой. Девочки – разные, очень разные, и при этом неплохие. Нет, в постели – само собой, судя по отзывам гостей. Я имею в виду просто по-человечески.
Малена, о-о, Малена... Или даже так: "Малена!!!" Именно это мы восклицали, чаще всего со смехом или закрывая лицо руками, когда наша роскошно-наивная итальянка снова делала что-нибудь... или говорила. Её акцент заражал всех, и с рядом с ней очень хотелось... всего. Есть, пить, болтать, смеяться. Жить, в конце-то концов.
Софи. Закрытая, мило-сдержанная, и даже скромная – если только можно быть скромной в таком месте. Да-да, аристократка в изгнании. Я бы даже верила, если бы в детстве и юности в театре у матери и в журналистских компаниях отца не насмотрелась на настоящих аристократок. Но железная рука в бархатной перчатке – это правильно. И неважно, кем ты родилась.
Адалин. Малышка! Искренняя, сверкающая то огненно-рыжими прядями, то улыбкой, постоянно меняющая свои наивные наряды. "А вот эту блузку с этой юбочкой я ещё не надевала!" Вот уж кто был по-настоящему очарователен – как букет полевых цветов. Впрочем, почему был? Наверняка и сейчас. Я надеюсь.
Диего. Тоже улыбчивый, но не умеющий – а может, просто не считает нужным? – скрывать печаль в этой улыбке. Это от него я узнала про дуэндэ, игру со смертью. Он так мило меня побаивался! Правда, не столько меня, сколько стека. Но разве бы я стала его на тебе использовать, Диего? Это для клиентов. Тех, кто любит погорячее (правда, отличное название для фильма?).
Мадам Констанция. Ей бы больше пошло быть хозяйкой куда более респектабельного заведения, чем наше. Зато её роскошные наряды – мне нравилось, что она, как и я, любит чёрное – и подход к делу задавали нашему "Фруктовому саду" определённый тон.
Огромные букеты цветов повсюду, зеркала, красные покрывала... В этой модной книге, которая вышла несколько лет назад, "Унесённые ветром", жена одного доктора спрашивает его, побывавшего в борделе, правда ли, мол, что там везде зеркала и красный бархат? Вот у нас было именно так. А цветы мы часто ставили вместо ваз в бутылки из-под шампанского. И пили почти не переставая. Это облегчало жизнь и нам, и клиентам – мы встречали их с тем удовольствием, которое не гарантировано на совсем уж трезвую голову. Ну хорошо, я преувеличиваю – не постоянно. Но часто. А шампанское месье Ру поставлял отменное.
Ах, да, месье Ру. Его улыбка напоминала мне Чеширского кота – казалось, она витала в воздухе, когда он сам отлучался куда-то по делам. Настолько часто, что уловить момент, когда "месье" нашей "мадам" превратился в её брата, мне не удалось. Но какая разница? Его когтистая лапка прихлопнула бы любого, кто посмел бы совать нос в наши дела, а зубастая улыбка ещё и проглотила бы. А иметь опасного человека на своей стороне приятно. Во всяком случае, куда приятнее, чем во врагах.
И хозяйка бара. Тихая. Тихая, словно мышь. Интересно, она тоже ощущала, что Ру на самом деле кот? Во всяком случае, свои ходы и подкопы под мадам Констанцию она рыла тихо. И хотя написать на вывеске нашего заведения – потом, когда всё началось – что Констанция еврейка, могла, как мы сразу это поняли, только она, мне поначалу не верилось. Она?.. И так и хочется прибавить: "Да она и красной помадой-то не пользовалась". Но не буду. Видимо, держала специально для этого случая.
"Всё началось" – это когда немцы вошли в город. Для кого-то это стало поводом ужаснуться, для меня же – понять, что вот он, тот самый момент, когда моя работа началась по-настоящему. Потому что клиенты – которых становилось всё меньше и и меньше – это только часть работы. Самая лёгкая, как ни странно.
"Фруктовый сад" был хорош всем. Кроме одного – тесноты. Не знаю, почему мадам не сняла дом побольше. Но если уединиться с клиентом под пологом одной из четырёх кроватей было можно, то слушать передачи по радио – проблематично. И если раньше я рисковала штрафом, конфискацией и ещё чем-нибудь неприятным, но не смертельным, то теперь...
Так что я улыбалась, уходила якобы на прогулку, и слушала. Слушала приёмник, и прислушивалась к тому, что происходит вокруг. И пряталась за угол, иногда с трясущимися руками, ругая себя "чортовой Матой Хари" – а ведь она попалась. Слушала о продвижении немецких войск. Слушала призывы де Голля. Новости, страшные новости – всегда ли лучше знать, чем не знать? Но я не оставила себе выбора. В какой-то момент я узнала об авиа-налётах на Лондон. И вот тогда, впервые за всё время, Вайолет узнала, что такое страх. Многое можно было перенести, и Айседора выносила, но вот мысль о бомбёжках оказалась почти невыносимой.
А потом ожил канал "Лилия". Не "Роза" – это название было бы слишком уж откровенным. Хотя своего связного я должна была узнать именно по розе. И всё стало ещё сложнее – сообщения были закодированы, и нужно было сначала записать частоты, а уж потом, с помощью ключей шифрования, воссоздавать текст. Помню, один раз я это делала прямо в нашей комнате, сидя на кровати, отделённая от суеты заведения, смеха Малены и позвякивания бокалов только шёлковым пологом.
За себя, как ни странно, я почти не боялась. Не знаю, почему. Может быть, потому, чтобы была уверена – и произносила это про себя с деланным легкомыслием – "если что, я застрелюсь". Почему-то я была уверена, что успею это сделать. Ну или принять яд. Я знала, на что шла, и такую возможность, конечно, рассматривала.
Но первую возможность я вскоре потеряла. Оружие нашли. Полицейские – под руководством немецкого офицера – пришли к нам с обыском. Если бы не он, они, возможно, хотя бы получили удовольствие, копаясь в наших кружевах и простынях, но не сейчас.
И вот тогда я попала в гестапо в первый раз. Так и не поняла, почему тогда мне удалось выйти оттуда живой. Ну да ничего, во второй раз не вышла.
Свет падал из окна справа, и мы сидели за столом друг напротив друга. Я и немецкий офицер. Тот самый блондин, который заходил как-то в наш бар со своей... коллегой? Которой он шептал что-то – о, совсем не "о-ля-ля", как прощебетала бы Адалин, а что-то о хорошем материале для опытов. Мы с девочками потом ещё обсудили, о каких опытах могла бы идти речь, а заодно и то, как бессмысленно идти пусть даже не в бордель, а в бар при нём, с женщиной. Мог бы тогда уж и выпивку прихватить.
Но теперь время для шуток кончилось.
Наверное, его можно было бы назвать красивым, если бы не выражение глаз. И не голос – ровный, местами даже вкрадчивый. Мне было бы куда проще, если бы он суетился и кричал. А Корфф – вряд ли бы я забыла эту фамилию, если бы осталась в живых – был непоколебимо спокоен.
Ну что ж, ответим на немецкое спокойствие английским. Забавно, сегодня утром девочки обсуждали, что будет на завтрак. "Овсянка? – Ну нет! У нас же нет англичанок!" Есть, девочки, есть. Только об этом не должна сейчас вспоминать и я сама. Немного французской небрежности не повредит.
И я рассказываю Корфу то, что и так знают девочки – на случай, если он решит их допросить. Планы на книгу и прочее – с маленькой поправкой, меняем Англию на Францию. А зачем пистолет? Герр офицер, но как без этого, учитывая опасности нашей, гм, работы? И я, придерживаясь тактики "правда, кроме тех случаев, когда не солгать нельзя", продолжаю говорить почти-правду дальше. О том, как у меня был однажды клиент, который пытался сделать такое... такое... Да, я громко кричала, а мимо нас как раз проходил начальник полиции. Да, Этьен Карп. Да, случайно. Да, ворвался и пристрелил этого человека. Нет, я не помню, как его звали. Чем угрожал... Взять бутылку шампанского и загнать её в меня. Сами понимаете, куда именно. Нет, не успел.
Да, я почти говорила правду. Это произошло на самом деле, через несколько месяцев после того, как я приехала в Шуа. Однако тот тип ничем мне не угрожал, я просто "помогла" Карпу убрать преступника, который ушёл от суда. Можно, наверное, было и отказаться, но кто же отказывает начальнику полиции? Зато я знала, что если возникнут проблемы у меня или у девочек, можно будет попробовать попросить об ответной услуге. А пока просто носила подарок от Карпа, колье, похожее на стекающие по шее капли крови. У него оказался хороший вкус – хотя, глядя на него, так и не скажешь.
Кто же знал, что добавляя деталь, бутылку из-под шампанского, чтобы уж точно оправдать своё желание иметь оружие – я дам повод Корффу угрожать мне впоследствии тем же самым?
Странно. Он поверил. Или сделал вид, что поверил. Пришлось писать объяснительную, платить штраф – но это такие мелочи...
И я вышла обратно в мир живых. Надо сказать, весьма беспокойный мир.
Хотя клиентов было всё меньше и меньше. Правда, мне, кажется, везло – вероятно, слухи о том, как Айседора завязывает галстуки мужчинам, в своё время распространились достаточно широко. Этот милейший чиновник из мэрии – мсье Дюпон. И, внезапно, новый врач в нашем госпитале – доктор Клерг. Что, что же он мне такое говорил, что я смогла понять – ему можно довериться? И даже позволила себе, завязываю ему галстук широким роскошным узлом, с откровенным удовольствием произнести: "А это узел Виндзор!" Впрочем, англичане действительно придумали все приличные узлы для галстуков.
А потом пришёл он. Человек с розой. Вместо булавки для галстука – роза. Значит, это он... Шарль Наварро, как он себя называет. Ну что ж, пусть. Хотя уж кто-то, а я отличу Шарля от Чарльза.
И для вас, Чарльз, тоже "Виндзор", конечно же.
Мы не говорим об этом, но он знает, что я стараюсь, как могу. Кокетничаю, стреляю глазами – своими, и всячески бросаюсь в глаза чужие. Чем больше на виду, тем незаметнее. Цокаю каблучками, улыбаюсь, играю стеком, выразительно намекаю – не словами, а телом – немецкому офицерику, чтобы он зашёл в наше заведение. А он стоит у дома напротив, где когда-то была аптека, и где я любила покупать дамские ароматные радости. Несмотря на взгляды, которые бросала на нас мадемуазель Атена, её содержавшая. Ну, это не страшно. Страшно, что в этом доме теперь расположилось гестапо, и именно оттуда я чудом вышла живой. Но бояться бессмысленно.
Если бы я и осталась в живых, то потом спрашивала себя – почему в тот вечер я вдруг решила прогуляться по городу? В ту его часть, где бывала редко? Мне уже давно этого не хотелось, а тут внезапно что-то подтолкнуло. И я увлекла за собой Адалин. "Идём, малышка, я хочу вывести тебя на свежий воздух. И в люди. Не беспокойся, деньги у меня есть".
И мы идём с ней вдвоём, рыжая в светлом и блондинка в чёрном. Солнце, зимнее солнце не греет, но мы не обращаем на это внимания. пройти мимо кафе невозможно – аромат кофе манит. "Хочешь кофе? А, может быть, пирожок?" Не знаю, почему, но мне хочется побаловать её. Просто так. Потому что она... хорошая девочка. Но Адалин отказывается от всего, кроме кофе, и мы выбираем себе место за столиком. И никто, кажется, не обращает на нас внимания, даже странно. Война поспособствовала терпимости? Я отпиваю несколько глотков, и тут вижу краем глаза фигуру в чёрном костюме.
Ах, Чарльз, Чарльз, что же вы делаете... Нельзя во Франции были настолько элегантным. Эта строгая невыносимая элегантность выдаёт в вас англичанина. Французы в этом отношении куда более небрежны. Если бы осталась жива, я бы успела ему это сказать.
Но я просто улыбаюсь – он же наш клиент, и предлагаю поделиться своим кофе, пока он не успел заказать свой. Моя чашка достаточно велика. Он улыбается и вежливо кивает, а я беру вторую, чистую, почему-то стоящую на столе, и отливая половину.
А когда передаю ему чашку, то внезапно чувствую, как он что-то вкладывает мне в руку. Записка?.. Нет, пальцы ощущают крошечный пакет с чем-то твёрдым внутри.
"Синяя лампа. То, чего не хватает для мины". Да, я знала, что диверсия на заводе не исключена. Разговоры с этим милым французским русским, мсье Оленеффым – жаль, что он приходил к нам только пить! – позволили сделать вывод, что сотрудники нашего военного завода... могли бы это сделать. Значит, они делают. Теперь нужно это им передать. Задача ясна.
И тут я слышу шёпот. Это же хозяйка аптеки. Странно, она же никогда с нами на заговаривала, и тут... "Мадемуазель, выдан ордер на ваш арест. У вас в запасе пять-десять минут".
Она решила меня предупредить? Почему вдруг? Но ей виднее. Я встаю, и...
Иногда, вступив на дорогу, ты понимаешь, что не можешь с неё свернуть. Я этого ещё не осознавала, но первый шаг был сделан. Или он был сделан тога, когда мы решили прийти сюда? Неважно, я бы подумала над этим, если бы осталась в живых.
Киваю Чарльзу, встаю и разворачиваюсь, чтобы идти. Мадмуазель Атена уже довольно громко заявляет "и правильно, это моё место, а не какой-то там.." и садится рядом с ним, а я, оглянувшись и не увидев Адалин – куда она успела подеваться? – выхожу из кафе и иду по улице. Каблуки щёлкают, в голове постукивает внутренний метроном. Что, что мне делать с этой лампой? Куда спрятать, так, чтобы её не нашли при мне, но так, чтобы в случае чего (чего? не думать) можно было найти? Мне... или кому-то другому.
Взгляд падает на табличку на стене монастыря. Я никогда здесь не бывала. Нет, не потому, что мои грехи велики, а потому что англиканка. В тех случаях, когда об этом вспоминаю. Как хорошо, что эта лампа такая маленькая и плоская... И я прячу её за табличкой.
Я возвращаюсь в заведение. Видимо, на моём лице Диего что-то прочитал. Мы печально сидим друг напротив друга, он молча смотрит, и внезапно я слышу:
– Айседора, если хочешь, я смогу попробовать провести тебя через горы. Я ведь... проводник.
Вот как... Да, ты, наверное, мог бы вывести меня. Хотя бы попробовать. Но если я уйду... Всё будет бессмысленным. Я должна сделать то, чего от меня хотят. Хотя бы попытаться.
– Нет, Диего, спасибо. У меня есть одно дело, и я должна его закончить.
Я улыбаюсь ему – точно так же, как Чарльзу, хотя, наверное, более ласково, и выхожу. А вот теперь невозможность свернуть ощущается очень явственно. Я уже не могу свернуть обратно, даже если бы и захотела, но я не хочу. И я не хочу, чтобы меня арестовали, пока я буду сидеть и ждать. Поэтому я иду, иду обратно, чтобы или передать эту чортову лампу куда надо, или... И когда я вижу в конце коридор фон Корффа, понимаю – "или". Диего, что ты там говорил о дуэндэ?
Я иду, и знаю, что сейчас услышу, но, надеюсь, по мне нельзя понять, что я это знаю. Мир сузился до одной улице, которая сейчас походит, скорее, на коридор. Не разминуться.
– Мадемуазель Легран, вы арестованы.
Ну вот и всё. Начало конца. Хм. Я рада, что встретила это начало стоя. На улице. А не сидя в борделе. Или даже лёжа.
Меня приводят туда же, куда и в прошлый раз.
Сумочку распотрошили, из неё на стол летят деньги – вот уж чего было достаточно, так это их, и документы, в том числе мой французский паспорт.
– К стене. Ноги расставить на ширине плеч, руки за голову.
Чего и следовало ожидать. Руки Корффа шарят по моему телу, холодно, профессионально. Не могу профессионально не думать, что в других обстоятельствах я, бы, если бы понадобилось, столь же профессионально растапливала этот ледник.
– Снимите туфли.
Я сбрасываю свои туфельки на высоких каблуках и стою босиком. В фильдеперсовых чулках на грязном полу! Омерзительное ощущение. Тем временем его руки проверяют, нет ли чего-нибудь за чулками.
– Снимайте платье.
Ну что ж, лучше я сделаю это сама, чем Корфф. Да и чего стесняться? Мне?
Платье развязывается легко и легко же снимается, буквально одним жестом. Все говорят, что оно безумно мне идёт. Но этот, который стоит рядом со мной, похоже, готов снять с меня не только платье, но и кожу, если понадобится. Стою в одном белье и чулках. Всё чёрное, конечно же. Как наш юмор.
Странно, что он не заставил снять и остальное. Но... конвертик с ядом оказался заметен и так. Корфф небрежно достаёт его из моего декольте, и тот летит на стол. Чорт!! Надо было прятать глубже...
Однако внезапно Корфф отводит глаза.
– Одевайтесь. Я не буду разговаривать с вами, пока вы в таком виде.
Ну конечно. Нашёл всё, что мог.
Медленно надеваю платье и... рывком бросаюсь к столу, за заветным конвертиком. У Корффа хорошая реакция. Выстрел, и уже потом я чувствую, как обжигает чем-то правое плечо.
Перед глазами всё плывёт, и меня толкают на стул.
– Врача! Перевязать... эту.
Да, да, конечно, пока что я им нужна.
А когда входит доктор Клерг, я понимаю, что всё-таки мне везёт. Несмотря ни на что. Он, точно так же сохраняя спокойствие, как и все присутствующие, склоняется надо мной. Корфф и его, гм, коллеги что-то обсуждают, а я внезапно слышу шёпот Клерга у самого уха.
– Хотите... Я перевяжу вас так, чтобы вы истекли кровью?
Спасибо, доктор Клерг. Правда, спасибо. Но чтобы и вы потом оказались на этом стуле?
И вместо этого я шепчу уголком губ:
– Синяя лампа. Для мины. За табличкой монастыря.
Клерг на мгновение прикрывает глаза и почти незаметно кивает. Отлично. Значит, об этом можно больше не думать. Закончив перевязку, он уходит, а я пытаюсь устроиться на стуле поудобнее. Кажется, мне здесь сидеть ещё долго.
Корфф занимает место напротив.
На этот раз стол стоит по-другому, так, что свет падает мне в лицо, а его лицо в тени. И я временами не вижу его глаз – однако, возможно, это к лучшему.
– Вы арестованы по подозрению в шпионаже на вражеское государство.
Таак. Я не прокалывалась. Но дело ведь не только во мне...
И тут я слышу, как он Корфф переходит на английский.
– Ваше настоящее имя?
Даже так?!..
И тут я понимаю, что я устала. Я жила с тройной биографией много лет. Да, их три. Настоящая. Тот вариант, что знали некоторые из девочек. И тот, который знали остальные, например, тот же Карп. У меня нет сил придумывать четвёртую, и, к тому же, судя по спокойствию Корффа, он уже многое знает и намерен узнать как можно больше. Любым способом. И об этих способах лучше не думать, пока есть возможность.
Я отвечаю чуть лениво, расслабленно – опять-таки, пока эта возможность есть.
– Вайолет Хейли.
– И на какое подразделение вы работаете?
– Вы задаёте странный вопрос. Понятно же, на какое. Иностранная разведка, если вам так угодно. МИ-6.
– И кем же вы работаете?..
– Французской проституткой.
– Не смейте со мной шутить!
Кажется, он немного... нет, не вышел из себя, но голос повысил.
– Ничего не могу поделать. Это правда. Я работаю на английскую разведку французской проституткой.
Плечо болит. Мне плохо. Но это же только начало, так ведь? Кажется, я начала умирать, как только увидела Корффа на улице, но в полной мере осознала это только сейчас. Продержаться бы до конца...
А он, между тем, аккуратно раскладывает на столе инструменты. С виду простые рабочие инструменты – если применять их к металлу и дереву, а не к человеческому телу. Старый приём, о котором читаешь в книгах, а потом обнаруживаешь, что он действенный.
Корфф пробовал словами. Так и хочется сказать: "Честно пытался". Он живописал – а у него неплохой слог! мог бы вести свою колонку в журнале! – что со мной будет. Говорил, что никогда и никогда не узнает, что со мной сталось. Что весь героизм пропадёт зря. Что они могут и слух распустить, что я сбежала с немецким офицером – например, в Штутгарт. "Да, в Штутгарт!" Да почему он взял для примера этот город, а не хотя бы Мюнхен? Но я молчу, и только киваю, или, наоборот, отрицательно верчу головой.
И тогда он переходит к делу.
Моя правая рука – да, плечо которой и так ноет – теперь распластана по столу. Да, я знаю, что у меня красивые пальцы. Их перецеловало множество мужчин. Не только поклонники, даже клиенты. И вот теперь, не переставая говорить, Корфф аккуратно зажимает в пассатижах безупречный ноготок, покрытый красным лаком. Маникюр я делала на днях.
Решил начать с мизинца.
Я говорю очередное "нет", и тогда Корфф делает резкий рывок.
Господибожетымой, я не знала, что бывает так больно... Мне хочется визжать от этой боли и, желательно, кататься по полу. А лучше бы, конечно, обезболивающего. Но я не могу себе позволить ни того, ни другого, поэтому только медленно втягиваю воздух сквозь зубы. Нет, нет, нет.
– А пальцев у вас двадцать. И я могу сделать то же самое с каждым по очереди.
Я не выдержу. Нет, не выдержу. Я женщина, в конце-то концов, просто женщина, меня не готовили к этому... Но рожать, говорят, тоже больно. И, говорят, наш порог боли выше чем у мужчин. Я приободряюсь. Но всё равно очень больно...
И на очередной вопрос – как я получала инструкции – не выдерживаю и отвечаю.
– Передатчик.
– И где он?..
– В шкатулке.
Корфф улыбается, видимо, довольный тем, что выжал из меня хотя бы это, и приказывает привезти кого-нибудь из девочек.
Не улыбайся. На этом всё. Все сообщения зашифрованы, а ключ я тебе не сдам. Подавись этим передатчиком.
И тут приводят её. Адалин. Нашу... малышку.
Если бы это была Малена, если бы это была Софи, мне было бы легче. Они-то взрослые, пусть и немногим старше Адалин, но взрослые. А она... Я вижу, как Корф вцепляется в рыжие пряди на её затылке и разворачивает лицом в тот угол, где сижу я. И я понимаю, что до того, войдя в комнату, она меня не видела. А теперь увидит.
Эффектное, наверное, зрелище. Залитая кровью, с растрёпанными волосами... Да я сама бы испугалась, а что уж говорить о ней. Она смотрит на меня расширившимися от страха глазами и тоненько поскуливает от страха, как котёнок, которого пребольно взяли за шкирку. Корфф что-то говорит ей, говорит мне. Но я просто шепчу одними губами:
– Прости, малышка.
И в этот момент умираю ещё раз, потому что понимаю – даже если её сейчас будут убивать на моих глазах, я это вынесу. И промолчу.
Врач из госпиталя, который перевязывал мне изуродованную руку, видимо, тот самый, в которого она влюблена, стоит тут же.
– Она ничего не знает! Отпусти её!
Корфф улыбается ещё шире.
– Я знаю. Да, она ничего не знает, и я это знаю.
Адалин, маленькая, ты попала между молотом и наковальней. Он тебя не пожалеет, но ведь и я не пожалею...
Доктор кричит. Он и сам чуть не плачет, обращаясь к Корфу.
– Отпусти её, и я сделаю всё, что угодно!
Корфф поворачивается ко мне.
– Где шкатулка?
– На моём туалетном столике. Большая шкатулка в розах.
Он отпускает Адалин. Ей предстоит показать доктору, где шкатулка. И спустя некоторое время мой передатчик ложится на стол.
Но это ещё не конец. Теперь начинается новая игра.
– Ключи шифрования.
– Нет.
– Ключи шифрования.
– Нет.
Изобретательность Корффа могла бы восхищать. Нет, ему бы не колонку вести, а писать романы. Добротные бульварные романы. Которые юные леди читали бы, замирая от сладкого ужаса, а юные джентльмены рисовали бы в воображении, как бы они в таких ситуациях ничего не боялись.
Я тоже ничего не боюсь. Мёртвые не боятся. Живой я отсюда не выйду, а продержаться, если Корфф снова начнёт не просто допрашивать, а с пристрастием, смогу. Какое-то время.
Он долго и со вкусом описывает, держа шприц в руках, что именно мне введут и как я буду себя чувствовать. Описывает опыты на людях в концлагерях – ах вот что это за место... буду знать. Угрожает сжечь бордель вместе со всеми обитателями. И прочее, и прочее. А потом внезапно ножом пригвождает мою руку к столу. Всё ту же правую.
Наконец можно потерять сознание.
Меня возвращают, увы, слишком быстро. Всегда терпеть не могла нашатырь!
Руку снова перевязывают, и мы с Корфом продолжаем "беседовать". Он удивительно находчив. И это могло длиться ещё много времени, если бы не...
Его начальник заходит проверить, как идёт допрос.
– Всё ещё не раскололась?
– Нет.
– Что-то вы долго возитесь, гауптштурмфюрер. Возьмитесь за её родственников, что ли...
Он уходит, и Корфф, буквально просветлев лицом, поворачивается ко мне. Его голос почти нежен.
– Кстати, о родственниках. Вы же из Лондона? Как ваши родители? Не пережили бомбёжки, наверное?..
Я могла бы вытерпеть многое, но не это. Не мысль о бомбёжках. Так что приходится умирать очередной раз – от собственной слабости.
И я диктую ключи от шифра...
Ну вот и всё. Остальное меня уже не касается. Одно утешает. Я сдала шифр – но не сдала человека. Чарльз в городе, он узнает о моём аресте. Шифр поменяют. Так что вы, гауптштурмфюрер, ничего особо не добились. Ну разве что уничтожили меня.
Приговор составляют удивительно быстро. А пока занимаются им, в комнату втаскивают испаночку. Как же её зовут... Ах, да. Эсперанса. И она попалась...
– Расстрелять. И прямо здесь, не публично. Нечего делать из неё героиню.
– Обеих вместе?
– Нет. По очереди.
Вот она только что стояла, но звучит команда, и Эсперанса валится на пол. Вернее, не она, а её тело. Только что живое. Тёплое. Я чувствую это, потому что она касается моей ноги. Ну что ж, скоро моя очередь. Помнится, Корфф пугал тем, что казнь, если что, будет не публичной. Ха. Я только обрадовалась. Это зрелище, если сделать его достоянием публики, становится ещё и безвкусным. Уж лучше камерно. Интимно, не побоюсь этого слова.
Корфф созывает расстрельную команду. Странно. Такое впечатление, что он собирается дать мне возможность умереть достойно.
– Всем остальным покинуть помещение.
Ну что ж, тем лучше. Я не хочу, чтобы на меня пялились. Хотя смотреть всё-таки будут. Поэтому...
– Я могу привести себя в порядок?
– Да.
Как удачно, что шкатулка здесь же, на столе. Как по заказу. Я с трудом двигаю правой рукой, но у меня всё-таки получается достать зеркало, свернуть и заколоть волосы, припудриться. Опираясь левой рукой на стол, встаю. И совершенно неожиданно для себя обращаюсь к тем, кто уже выстроился у противоположной стены с винтовками. Тем обыденным тоном, каким женщины спрашивают мужчин перед тем, как ехать в театр, всё ли у них в порядке с причёской или юбкой.
– Ну что, так нормально, да?
– Да, красотка.
Я не знаю, кто это сказал, я не различаю их лиц.
Отлично. Подхожу к противоположной стене.
Корфф, кажется, намерен соблюсти процедуру со всем формальностями.
– Ваше последнее слово?
Еле удерживаюсь от того, чтобы фыркнуть.
– Вот ещё. Последнее слово слышат палачи. (Да-да, это именно те люди, которым тебе хочется что-то сказать. Сарказм!)
– Ваше последнее желание?
Пауза. Она короткая, но она есть. Я уже не думаю словами – на это нет времени. Перед глазами вспыхивает солнечный яркий день. И все те, кто остаётся, несомненно, счастлив. Вот этого я и хочу. Поэтому выдыхаю:
– Загадала!
По шеренге прокатывается невольный смешок.
– Ох уж этот английский юмор. Огонь!
"А вот теперь действительно всё". Так бы я подумала, если бы осталась в живых. Ещё хотя бы несколько секунд. Но их уже не было.

O bella ciao.

***

Потом я – всё ещё Айседора, несмотря на то, что жизнь закончилась, узнала, что завод взорван. И успела обрадоваться тому, что синяя лампа была передана по назначению
Потом я узнала, что завод был взорван другим устройством. И всё превратилось в "Балладу о синем пакете", которую отец декламировал мне шестилетней. Я даже помню тот день, как мы шли по дачной улице, и как в самом конце я с ужасом поняла, что – вот, люди старались, выбивались из сил, скакали, ехали, летели через ад, спешили доставить синий пакет, но... он оказался не нужен.
"Письмо опоздало на полчаса
Не нужно – я всё уже знаю сам".
Я не вспоминала это стихотворение с того самого летнего дня, однако этой весенней ночью мне напомнили о нём.
Всё зря?
Всё не зря.
После игры я рыдала на груди мадам Констанции, и она говорила мне о том, что ничего не было зря.
И я осознала – да, этот пакет не успел. Зато успел другой. Их было много, этих людей. Старавшихся. И если бы они этого не делали, не дошёл бы ни один. Не было бы победы.
И никто не погиб зря. Ни маленький еврейский мальчик в концлагере. Не изнасилованная и пристреленная французская крестьянка. Ни сбитый английский лётчик. Ни безымянный советский солдат, павший под Москвой или Варшавой. Никто. Каждый из них нёс свой синий пакет.
Именно поэтому случился май 1945. Благодаря миллионам синих пакетов.
Да, я поняла это только сейчас – не на уровне риторики, а на уровне... души.
Поэтому я всегда буду благодарна мастерам "Свободной зоны".
Благодарна людям, оживившим Шуа.
Благодарна своему близкому другу, который стал палачом Айседоры, но сделал это так, что, несмотря на всю боль, история получилось очищенной от грязи, которая могла бы её сопровождать. В конечном счёте я чувствую себя так, как будто посмотрела фильм – невыносимо грустный, из тех, что заставляют долго рыдать, но... правильный. И очень красивый.
Главное, что каждый из нас нёс свой синий пакет.
Tags: отчеты
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 8 comments